Стихи о казахстане на казахском языке короткие

Первое время почти все то, что писалось, казалось мне слишком личным, своего рода дневниковыми записями, пусть и версифицированными. А обнародование дневника, особенно при жизни автора, — претенциозно, неэтично и обычно преследует не слишком красивые цели. Условно я делила свои стихи на то, что можно показывать подружкам и то, что нельзя показывать никому. Первая же попытка показать несколько не самых личных текстов профессиональному поэту это была Тамара Мадзигон окончилась подтверждением того, что я чувствовала интуитивно: Тамара Мадзигон сказала, что это «не поэзия, а крик души». Мне было 18 лет. Четверть века спустя узкий круг читателей — мои подруги, среди которых немало профессиональных филологов — убедили меня опубликовать стихи, к тому времени ставшие дневником уже давно прошедшего времени. Изменились и мои взгляды на характер творчества — я поняла, что подобное самообнажение, своего рода душевный эксгибиционизм — это одно из кабальных условий искреннего художественного высказывания. И на этом фоне весьма своевременно поступило в 2006 году предложение от издательства Московского дома национальностей сделать такую книжку. Оправдал ли выпуск книги Ваши ожидания если таковые, разумеется, были? Тираж был столь мал, что о каком-то серьезном резонансе говорить не приходится: книга разошлась по друзьям и знакомым и в продажу не поступала, такой цели и не. Оценки профессиональной критики резко разошлись, случалось и неприятие. Однако с психологической точки зрения, опубликовав эти стихи, я испытала облегчение, некую возможность жить. В концептуальном же плане после выхода книги стало очевидно — публи ковать «скопом» стихи, написанные в течение такого большого срока, было ошибкой; книга достаточно четко распадается на три отдельных «малых» книги, и публиковать их надо было по отдельности, отделив ранний слой от более поздних. Однако в тот момент, когда надо было принять решение о составе книги, я была уверена, что такая удача выпадает раз в жизни, и печатать надо «по максимуму». Планируете ли вы издаваться и впредь? Если да, то в каком виде? Вскоре после выхода московской книги у меня вышел сборник в Алматы «Птица в кепке», издательство «Искандер», 2007куда вошло множество стихов, не включенных в первую книгу хотя часть стихотворений вошла в обе книги ; да и общая концепция книги была совсем не биографической, а скорее тематической: это по-настоящему алма-атинская книга. Затем появилось несколько подборок новых стихов в журналах и альманахах. Главным образом, меня печатают журнал «Книголюб» и альманах поэтов-востоковедов в Петербурге. Сейчас я готовлю к печати сборник короткой прозы. Если в вашем вопросе подразумевались публикации в Сети, то у меня нет принципиальных возражений, однако литературная жизнь в Сети требует очень много времени так как тебя будут читать и оценивать, если ты будешь читать и оцениватьа у меня этого времени, к сожалению. Пастернак часто переписывал свои ранние стихи. Исправляли ли вы что-то в своей поэзии, накопленной за 27 лет, прежде чем пустить в сборник? И если да, то почему? Ранние стихи вошли в московский и алматинский сборники в неисправленном или, лучше сказать, неприглаженном виде. По большому счету, я считаю их более сильными, чем технически более безупречные стихи зрелой поры. Ранние стихи несут колоссальный эмоциональный заряд, свойственный подросткам. Стихи питаются эмоциями и любовью, а с первой любовью по эмоциональности мало что может сравниться. На вопрос о гражданской и социальной роли поэта современные отечественные стихотворцы отвечают всегда по-разному. Марат Исенов, к примеру, уверен, что время поэтов-трибунов безвозвратно прошло, а поэт кормится так еще и Лермонтов говорил тем, что сосет собственную лапу. Иван Бекетов полагает, что все это чушь, и раз поэтом можешь быть, то гражданином быть тем более обязан. Ваше мнение на этот счет? И в чем, на ваш взгляд, заключается гражданская позиция поэта в современном мире? С олидарна с Бекетовым: гражданином быть обязан. Однако гражданская позиция и лирическая поэзия не обязательно пересекаются. Мое основное занятие — преподавание истории в университете. Вероятно, как гражданин я больше реализуюсь в студенческой аудитории или в статьях на исторические темы, чем в стихах. Блестящий и мужественный пример Дмитрия Быкова показывает, что и в наше время поэт может писать на гражданские и политические темы главное, чтобы было — что сказать и быть востребованным и услышанным. Если человек обладает гражданской позицией и мужеством, он высказывается. Поэтический язык — это всего лишь способ высказывания. Протестная поэзия часто обретает форму песни — и благодаря этому становится известной более широкой аудитории, которая сначала реагирует на музыку, но после десятикратного прослушивания начинает реагировать и на текст. Верна ли еще, на ваш взгляд, формулировка «Поэт в России больше, чем поэт»? Дмитрий Быков — точно. Но в целом сейчас поэзия если и востребована «массами», то либо в виде песни, либо в виде хохмы, прикола, развлечения, наряду с прочими развлекательными жанрами. В этом смысле поэт в нынешней России — едва ли не клоун. Я читал, что на вопрос о национальности вы отвечаете, что вы — алма-атинка. И все же: чего в вас больше — русского или казахского? То есть вы считаете себе больше казашкой, русской, или, как Кенжеев — гражданином мира? Алма-атинка — локальная идентичность, наиболее типичная для Туркестана еще сто лет. Более того, я — алма-атинка 1970-х годов последнее десятилетие, прожитое в родном городе. Идентичность — странная вещь, она меняется в зависимости от среды. В русской среде я, безусловно, — казашка, в казахской же — скорее русская, но не потому, что я так себя ощущаю, а потому, что с некоторых пор казахская среда лучше сказать: определенная казахская среда предпочитает активно выдавливать все то, что, как ей кажется, нарушает ее чистоту, в том числе потомков смешанных браков. В ряде отношений я — абсолютно восточный человек чему немало способствует не только происхождение, но и погруженность в восточную культуру на протяжении последних тридцати лета в ряде отношений — абсолютно западный. Гражданином мира себя не считаю, жить на Западе вряд ли смогла. Как только появится возможность, надеюсь вернуться на родину. Видел в одном из ваших стихотворений вставки на казахском языке. Вы владеете родным языком? И, кстати, считаете ли вы его родным? Была бы счастлива назвать казахский родным языком, но это не. Мой родной язык — русский, я на нем говорю и пою то есть пишу стихи. И не только потому, что моя мама — русская. А прежде всего потому, что, во-первых, мощный казахский корень нашей семьи был вырван сталинским режимом в 1938 году, а, во-вторых, алматинская городская среда семидесятых годов, из которой я вышла, была русскоязычной. Пытаюсь исправить положение самостоятельным изучением и регулярным чтением. Мой нынешний уровень владения казахским языком оставляет желать лучшего. Следите ли вы за литературной жизнью Казахстана? В последнее время мне удалось почитать современных казахстанских авторов, пишущих на русском языке. Кроме того, я познакомилась с серией переводных книг казахских авторов, вышедших несколько лет назад в Москве в связи с годом Казахстана в России, однако все произведения, вышедшие в этой серии, написаны лет десять назад, а то и раньше. Самую современную казахскую литературу я не знаю, так как переводов нет или они мне неизвестныа читать художественный текст за исключением коротких рассказов мне еще сложновато пока я «сижу» на уровне общественно-политического текста. Кстати говоря, как-то я общалась в Петербурге с группой казахских поэтов и задала им вопрос о переводах: планируют ли они переводиться на русский или английский издаваться на Западе. Они были очень удивлены, сказав: «А зачем? » Из дальнейшей дискуссии выяснилось, что они являются чуть ли не принципиальными противниками переводов и согласны на то, чтобы казахская литература или, по крайней мере, поэзия оставалась «вещью в себе». Это, мол, сохранит в неприкосновенности ее чистоту и красоту, а чужаку ее не понять. Понимая исходные мотивы и тревогу за сохранение казахского языка и культуры, я выступаю против подобного изоляционизма, придающего национальной литературе местечковый характер. Кроме того, хотелось бы, чтобы казахские авторы активнее выкладывались в Сети. Дмитрий Быков не устает повторять, что российская литература пребывает в какой-то страшном упадке, и все это — следствие морально-духовно-интеллектуального, и вообще какого хотите упадка страны в целом. Ваше мнение на этот счет? На протяжении двадцати лет я близко наблюдаю студенческую среду и по тому, как она меняется, могу отчасти судить о происходящем упадке, как интеллектуальном, так и моральном. Безусловно, нынешнее поколение подростков заметно отличается от того, что приходило в университет на рубеже 1990-х годов и радикально отличается от моего поколения. Студенты катастрофически мало читают, а серьезные книги не читают совсем и ни о каких серьезных нравственных вещах в массе своей не задумываются; в результате они не могут понять не только конкретных вопросов, проблем и задач, интеллектуальный уровень которых выше современных школярских требований, но и смысла университетской учебы в целом разумеется, счастливые исключения только подтверждают правило. Подход к университетскому образованию — предельно циничный и прагматический: вызубрил списал — получил отметку — забыл. Образование, с точки зрения современного подростка, — это трамплин к хорошим заработкам, и. А для того, чтобы получить диплом, а через него — доступ к заработкам, читать книжки совсем не обязательно. У молодых людей отсутствует сама привычка к регулярному чтению, да и кино они предпочитают развлекательное. Университет перестал быть средой научных и — шире — интеллектуальных споров, студентам не о чем дискутировать ни между собой, ни с преподавателями. К слову, и в преподавательской среде интеллектуальных споров как-то поубавилось. Наверное, этому способствует и общая нездоровая атмосфера в стране. Что касается упадка в литературе, то, на мой взгляд, он связан не только с внешними причинами — постоянным сокращением числа потенциальных читателей, засильем коммерческого, развлекательного чтива, нежеланием издательств печатать коммерчески бесполезные книги, но и с тем, что само общество не порождает внятных идей, проблем, героев, «типов», как сказали бы в XIX веке, пребывая в несимпатичном состоянии политической и социальной апатии, с одной стороны, и в лихорадочном желании постоянного удовлетворения материальных потребностей, — с. Описывать столь апатичное общество — муторно, описывать погоню за материальными благами — противно. Серьезно, с болью душевной писать о таком вязком времени никто не может или не хочет. Литераторы экспериментируют, пытаясь либо иронизировать над эпохой, либо фантасмагоризировать. У нас все чаще появляются призывы отринуть от себя все русское, ибо оно мешает развиваться нации. Как вы думаете, это оправданно? Нет никакого секрета в том, что множество городских казахов отринуть от себя все русское не смогут ни при каком желании даже если такое субъективное желание у них появитсяпотому что говорят по-русски и замешаны на русской классической культуре. Речь идет о поколениях от сорока и старше, учившихся в русских школах. Призывы отринуть от себя все русское идут либо из неразумной молодежной среды, с русской культурой малознакомой, либо из радикально-националистической среды. В ответе на один из предыдущих вопросов я уже говорила о том, что насильственный изоляционизм ведет к местечковости. Если же культура развивается естественным путем, то она всегда открыта чужим влияниям. До прихода русских тюркская степная культура вступала в соприкосновение с другими кочевыми культурами, например, монгольской, а также находилась под влиянием оседлой арабско-персидской мусульманской культуры следы этого влияния — прежде всего, в лексике современного казахского языка, но также и в литературе. Уйдет русское влияние — придет какое-нибудь другое, китайское или английское что вероятнееи лишь очень жесткие меры запрет Интернета, железный занавес — что-то подобное мы видим сегодня в Иране могут этому помешать. Но это будет означать очень серьезное отставание. Вы упомянули развитие нации. Если понимать развитие как модернизацию, движение вперед, то в современном мире развитие без вестернизации невозможно — ибо передовая наука, технологии, современные высокоточные промышленные производства — всё на Западе. Возврат к домодернизационному «золотому» веку кочевничества невозможен, ибо он будет означать не просто упадок, а цивилизационный откат и превратит казахское общество в культурную резервацию. Даже если благодаря гораздо большим, чем сейчас, финансовым вливаниям в подготовку учителей и национальных кадров в области точных и естественных наук и передовых технологий, удастся приподнять Казахстан и приблизить его к западному уровню развития, все равно казахские ученые и практические специалисты будут общаться со своими западными коллегами по-английски, а не по-казахски. Выход, на мой взгляд, надо искать в опыте малых стран и языков, таких, как Финляндия. Всемерно развивать свою самобытную культуру и язык — в том числе через поощрение литературы и создание реальных вопрос — каких? Не тяжело ли вам жить в России в условиях все усиливающейся нацнетерпимости? В России жить очень тяжело по многим причинам и в том числе из-за растущей ксенофобии. Рост ксенофобии — лишь одно из проявлений того интеллектуального и нравственного упадка общества, о котором говорилось выше. Вы сказали, что вернетесь на родину, как только представится возможность. То есть сейчас вы этого сделать не можете? Все очень просто — я не одна, у меня большая семья, муж и четверо детей. Вы преподаете историю Центральной Азии. На мой взгляд, преподавать историю становится все сложнее, и сложность эта наиболее ярко проявляется в часто употребляемом нынче словосочетании «написать свою историю». Не изучить, не восстановить, а именно написать. Что вы об этом думаете? И часто ли вы сталкивались с искажениями исторических фактов в своей практике? Согласна, что история весьма субъективна, ибо складывается из массы субъективных историй — не только воспоминаний, но исследований. Любой летописец старательно отбирает, сортирует факты, делит их на те, о которых он сообщит и на те, о которых умолчит. Но и те факты, о которых он все же сообщает, подаются только так, как ему захочется. Безусловно, каждый преподаватель, разговаривая с учениками о делах давно минувших времен, вольно или невольно преподносит им свое видение прошлого, являющееся кристаллизацией прочитанного, услышанного, узнанного и обдуманного за многие годы жизни. Ученик волен верить этим «побасенкам» на слово, но волен и сравнить их с другими точками зрения на предмет. Я преподаю новое и новейшее время, для Центральной Азии переломное. Фигурально выражаясь, порой мне приходится открывать студентам не Азию, а Америку — столь бледное представление имеют об имперском периоде своей страны, и особенно об ее колониальной политике, многие российские дети после средней школы. Искажение фактов в виде фигур умолчания — один из феноменов нынешней школьной истории как предмета хотя существуют разные учебники, но общая тенденция налицо. Например, пишут о Скобелеве в Болгарии, но забывают упомянуть о Скобелеве в Туркестане, пишут о крестьянской колонизации Сибири, но ни словом не упоминают о Семиречье и других районах Казахской степи и Туркестана. Столь же невнятно подается «национальная политика» советской власти, да и вообще история этих самых национальных окраин. И так далее, и тому подобное. Для меня трудности заключаются, прежде всего, в общей неподготовленности моих первокурсников и второкурсников — зачастую мне приходится поэтому говорить с ними о вещах, далеко уходящих за рамки темы лекции, переноситься в современность, подключать художественную литературу, газеты, семейные воспоминания, географию, культурную антропологию, этнопсихологию и т. Я не столько пишу свою историю, сколько наговариваю ее, причем замечаю, как меняются год от года, от поколения к поколению мои лекции. Вы несколько раз упомянули Дмитрия Быкова. Он действительно талантище и человечище, но не мало ли это — один Быков на все население России? Как писатель и поэт, Дмитрий Быков уникален. Он сочетает изумительно легкое перо с глубокими знаниями, оригинальными мыслями, гиперпониманием прошлого, настоящего и, возможно, даже будущего своей страны. Но как человек несогласный, он не одинок в своем несогласии. В стране не может не быть людей, несогласных с действиями нынешней власти и с общей атмосферой возврата к старым порядкам, которая в последнее время чувствуется все заметней. Ведь есть не только массовый протест против преступлений власти вроде нынешней попытки петербургских властей построить уродливый небоскреб на месте старинной крепости в самом центре Питера, напротив Смольного. Есть «Новая газета» и «Еженедельный журнал», а у них — не только читатели, но и авторы, и не только авторы, но и читатели, а также весьма отчаянные комментаторы. Так что Быков не один — у него есть читатели. Своя референтная группа, я бы сказала. Как вы думаете, чем будете заниматься на родине, когда вернетесь? Скорее всего, я буду заниматься тем, что умею, и тем же, что делаю сейчас — преподаванием, исследовательской работой, переводами. Вам не кажется, что в нашей стране наблюдается девальвация личности? Ведь нельзя сказать, кто был большим патриотом — ваш дед Ураз Джандосов и Токаш Бокин, вставшие на одну сторону, Ахмет Байтурсынов, придерживавшийся второй, или Мустафа Шокай на совсем альтернативной третьей. Все они были пассионариями, и думали прежде всего о народе, его будущности, пусть и каждый по-своему. Сейчас даже не таких титанов, а просто харизматичных персонажей нет. Как вы думаете, отчего это? Значит, то была для нашей конкретной страны да, наверное, и для всей Азии «эпоха, которая порождала титанов», как говорил Энгельс. Переломная эпоха, богатая идеями и вариантами развития, эпоха социального подъема, личных и общественных надежд. Такое время позволяет таланту самым ярким образом проявить себя и повести за собой. Теперь же мы переживаем совсем другую эпоху, которую можно назвать эпохой тотального разочарования и социальной апатии. Короткий всплеск 1990-х годов был тоже вызван переломным моментом, который всколыхнул надежды. Пассионарными личностями обычно называют тех, кто готов во имя идеи мечты пожертвовать не только комфортом и уютом, но и жизнью. Так называют идеалистов, для которых повседневность слишком мелка, ибо они живут духом, истовых материалистов, которые стремятся преобразовать повседневность, а заодно и весь миропорядок. Но обязательным условием для появления пассионарной личности является не биологическая энергия, не природный или социальный катаклизм, а идея. Без идеи «полететь в космос», «открыть морской путь в Индию», «совершить мировую революцию», «создать великий свободный Туркестан»… нет пассионария. А сейчас нет или почти нет новых идей, во всяком случае, в духовной и социальной сфере. Вряд ли возможно появление новой религии. Все Америки давно открыты. Царит культ потребления и гламура. Научные открытия продолжаются, но все больше сил бросается на улучшение комфортности и продолжительности жизни. После великих, но трагических экспериментов двадцатого века идея переустройства миропорядка, изменения радикального самих законов жизни, хода истории и развития общества, словом, идея революции перестала быть привлекательной. В течение двадцатого века человечество или его отдельные «отряды» столько раз находилось на краю гибели, что сейчас просто «зализывает раны», «отлеживается в норе» — в норе мелкой повседневности, быта, уюта, обычной человеческой жизни. А в мелкой повседневности и герои мелки — футболисты, поп-звезды, актеры. Если иметь в виду конкретно Казахстан, то все выше сказанное касается и. Наш народ пережил в двадцатом веке страшную трагедию начала 1930-х годов, во многом утратил, как теперь принято говорить, свою идентичность, связанную с мироощущением кочевника. В сталинский период, вместе с русскими и другими народами СССР, потерял лучшую часть генофонда. Это не могло не пройти бесследно. Затем, опять-таки вместе со всеми, казахи пережили эпоху социализма, которая закончилась практически всеобщим разочарованием в коммунистической идее растянувшимся на жизнь целого поколения и одновременным приспособлением к системе. Люди ко всему приспосабливаются. Они приспособились к советскому социализму как приспосабливаются к плохому климату: не слишком хорошо, но жить. Теперь приспосабливаются к глобализации, потребительским стандартам и гламуру. Однако идея повышения потребительских стандартов вряд ли интересна любой страстной личности. Почему национальная, или, вернее, националистическая идея почти не находит в Казахстане своих пассионариев? На мой взгляд, тому есть несколько причин. Об одной я уже говорила — несовпадение по времени начала модернизации и получения независимости. Модернизация многое отняла, но многое и дала, она одновременно крушила и строила и активно формировала новые идентичности. Но это была модернизация отнюдь не с национальным лицом, как было в Турции, Иране и многих других странах, породивших лидеров, которых можно было бы назвать национальными. Это была модернизация, по сути, навязанная инородной силой. Недовольство русификацией и другими издержками советской национальной политики стало проявляться постепенно, по мере «либерализации» советского режима, став особенно заметным в те самые семидесятые годы, когда социальным диагнозом стали апатия и приспособленчество. Это недовольство было формой диссидентства «по-восточному», и, как и все диссидентство в СССР, выражалось чаще всего в «кухонных разговорах». Даже Желтоксан не породил настоящего движения за независимость и националистического движения. К моменту крушения СССР и получения Казахстаном независимости никакой ярко выраженной национальной идеи у казахов не. Независимость стала не национальным, а политическим и экономическим вызовом. К тому времени модернизация была уже завершена: более того, экономический кризис привел к частичному свертыванию ее достижений. Итог: первое десятилетие существования независимого государства для широких масс стало, прежде всего, десятилетием выживания и осторожной обкатки новых экономических форм жизни; первое требовало терпения и приспособленчества, второе — энергии и рисковости. Потенциальные пассионарии ушли в новое дело — бизнес. Вторая причина — множественность и нечеткость пресловутых идентичностей. Для «здорового» национализма нужна не только идея, но и четкая идентичность. «Советский человек» переживал из-за крушения СССР или радовался ему, и он был готов либо бороться за сохранение остатков социализма, либо за буржуазные реформы. «Казах» ощущал психологический возможно, отчасти реваншистский подъем известную выгодность своего нового положения в качестве представителя «титульной нации» крупного независимого государства, однако «аргын» в нем мог быть недоволен тем, что должность досталась не ему, а «какому-то дулату». Все это легко могло совмещаться в одной личности. Но ведь мы говорим о потенциальных пассионариях, а пассионарии стараются не раздваиваться — во всяком случае, им рано или поздно приходится делать выбор. Все это приводило к тому, что политическая и социальная идентичности у пассионарных натур в эпоху перемен начинали превалировать над этническими и «племенными». Третья причина — культурная мозаичность, неоднородность Казахстана: высокая доля славянского иного «европейского» населения, доминирование русского языка в разных сферах, контраст между Севером и Югом, Востоком и Западом, городом и аулом, в том числе контраст, завязанный на язык. Сторонникам национальной идеи как националистической очень сложно разложить национальный пасьянс с учетом этой мозаичности, а ведь она является важнейшим фактором, особенно в таких ключевых точках, как Алматы. Четвертая причина — терминологическая путаница. «Национальный лидер», «национальная идея» подразумевают, как правило, лидера государства и государственную идею, то есть понимают нацию как политическую нацию, со всеми ее славянами и прочим «нетитульным» народом. Но при этом как бы априори подразумевается, что в рамках политической нации есть еще нации «низшего порядка» — из которых одна титульная и главная, а другие — неглавные, хотя и среди них можно выстроить некую иерархию. В таких обстоятельствах национальная идея приобретает черты националистической. К чему это приводит в мультикультурном государстве? К внутренней противоречивости идеи подаваемой как «национальная» и резкому снижению числа потенциальных, в том числе пассионарных, сторонников. Пятая причина — нечеткость целей. С одной стороны, свойственное пассионарию конца XIX — начала ХХ. Что мы имеем сейчас? Бедственное положение значительной части народа. Чтобы улучшить его, нужна новая модернизация. Однако предыдущая модернизация, уничтожив кочевой строй, привела к утрате многих важнейших культурных навыков, стереотипов и даже мировоззренческих основ. А урбанизация и русификация создали известную проблему с родным языком многих городских казахов. Не приведет ли новая модернизация к утрате и того, что еще осталось? Как совместить борьбу с бедностью и борьбу за сохранение основ культуры и богатств языка? На что должен в первую очередь бросить силы настоящий казахский «националист»-пассионарий? И как, в конце концов, быть с русскими, да и «шала-казахами» тоже? Принимать их под национальные знамена или нет? Таким образом, очевидно, что новая эпоха не порождает титанов как из-за общей усталости, осторожности и апатии, боязни любых перемен психо-физическая причинатак из-за отсутствия или невнятности новых идей и господства конформизма и потребительства идеологическая причина. Сейчас у нас очень много говорят о лидере нации, его огромной роли в истории, и так далее. Но, на мой взгляд, крупные исторические персонажи политического толка всегда были подкреплены или отвергнуты — не суть важно соотечественниками соразмерного человеческого масштаба. У Черчилля был Герберт Уэлс, у Ганди — Тагор, у Сталина— Мандельштам, у Аблай-хана — Бухар Жырау. А у нас с одной стороны политической густо, с другой пусто. Это ли не свидетельство инфляции нации? Банально, но факт: роль личности в истории очень высока. Но особенно высока она на изломе эпох: в застойные времена она снижается. Вырождаются королевские династии, мельчают диктаторы. Но с ними мельчают и поэты: они пишут все хуже и на все более мелкие темы. Нации, особенно нации-долгожители, переживают эпохи падений и взлетов, политических и культурных. Здесь хорош пример Англии, но еще лучше — Ирана. Четвертый век хиджры десятый век принес иранцам что-то вроде националистического подъема, выразившегося, так сказать, «политически» — в создании иранских государств на восточных окраинах халифата разумеется, в этом участвовали яркие личности вроде сына медника Якуба ибн Ляйса и, так сказать, «культурно» — в появлении великих основоположников персидской литературы, начиная с Рудаки. Этот подъем длился некоторое время, потом началась стагнация, а затем спад, причем спад в культуре — при почти полном отсутствии ярких политических лидеров иранского происхождения. Новый подъем начался лишь через тысячу лет после первого и сразу породил совершенно новую литературу и новую, абсолютно другую, культурную ситуацию. Не стоит, поэтому, говорить об инфляции нации. Можно говорить только о не слишком радостных временах. Во времена всеобщей апатии и поэты пребывают если не в апатии, то в растерянности: не могут нащупать нерв и оттого изощряются в формалистических играх. Так, во всяком случае, делали персы во второй половине восемнадцатого века. Как вы думаете, есть ли кто-нибудь подобный Дмитрию Быкову на просторах Казахстана? И если нет, то почему? Он — не журналист, а писатель, являющийся, помимо всего прочего, и журналистом. Талант такого уровня — явление штучное, и второй вопрос — не ко мне, а к Господу Богу. Кроме того, Быков появляется со своими текстами так регулярно, что у читателя вырабатывается привычка — получать этот текст как дозированное лекарство. Попытка Ербола Жумагулова писать поэтические комментарии к событиям недели в стиле Быкова, на мой взгляд, не слишком удачна. Пересмешнику не хватает мудрости и печали. Но это, по Экклезиасту, — возрастное. Вы наверняка слышали о том, что скоро будет изобретено лекарство от старости. Как вы считаете, есть ли в нем смысл? Стоило бы ли, к примеру, продлевать жизнь Айтматову? Я придерживаюсь традиционного взгляда: старость достойна уважения. Выбирать, кто из стариков — достоин жить дальше, а кто — нет, — негуманно и неэтично. Пусть долголетие станет общей нормой для. На Западе, кстати, так постепенно и происходит. Мне вот что еще интересно. Михалков был известнейшим конъюнктурщиком, подстраивавшимся под любую власть, и стоявшим в первых рядах тех, кто грязно гнобил Пастернака. А вся великая Рассия просыпается утром под его гимн. Под гимн человека, мягко говоря, не самых бесподобных человеческих качеств. Вы не думаете, что это симптоматично? Об этом много раз говорено-переговорено. Возвращение старого гимна было расценено всей демократической публикой в России к которой я себя причисляю как символическое обозначение путинского отката назад, сворачивания реформ и закручивания гаек. Это не симптом, а символ того, что происходит в России. Сталин — по-прежнему один из народных кумиров. Полки российских книжных магазинов завалены яркокрасочными томами, прославляющими «отца народов». Возможно, скоро начнут восстанавливать памятники. Слово «антисоветский» становится оскорблением. Олжас Сулейменов снял фильм «Махамбет», который вряд ли когда увидит свет. Олжас Омарович давно известен тем, что проводит параллели между собой и Махамбетом кстати, совершенно оправданные. При этом на творчество и гражданскую позицию самого автора «Глиняной книги» есть две точки зрения. Первая гласит, что поэт сдулся, и прогнулся под власть. Другая — что да, сдулся, зато живой. Любое рассуждение типа «поэт сдулся» повторенное в обеих названных вами «версиях» базируется на неверном представлении о природе творчества. Я абсолютно уверена в том, что человеку не дано управлять вдохновением; писать по повелению воли, начальства или толпы невозможно. Стихи должны «идти горлом». То, что Олжас Сулейменов написал силой своего вдохновения в 1960-е — 1970-е годы, принесло ему заслуженную славу лучшего казахского поэта того времени, да и среди русских поэтов-шестидесятников он, со своей «степной» мощью, смотрелся одной из «горных» вершин. Впоследствии, когда «по воле Неба» стихи перестали идти, он переключился на другую интеллектуальную деятельность — на лингвистические изыскания, например. Или вот кино снял. Это не имеет никакого отношения к власти. На мой взгляд, поэту лучше держаться подальше от власти. Как гражданин интеллигент, Сулейменов пережил эмоциональный и энергетический взлет назовем его взлетом надежд в период перестройки и ранний период независимости Казахстана. Он возглавлял «Неваду-Семипалатинск», участвовал в политической жизни. Когда надежды ушли, он, как и всякий человек на его месте, наверняка испытал разочарование. И замкнулся в. Драматург, режиссер и писатель Ермек Турсунов считает, что молодому поколению сейчас не на кого равняться, и старики предали будущее. Что Вы думаете на этот счет? Мы же уже говорили и о вакууме идей, и об отсутствии харизматических лидеров — носителей этих идей. «Не на кого равняться», потому что нет носителей популярных и работоспособных идей. Вопрос в том, способно ли молодое поколение весьма разнородное, между прочим само генерировать новые идеи или. Как совместить две трудносовместимые исторические задачи — преодолеть бедность и отсталость от Запада в том числе, разумеется, политическую отсталость и при этом сохранить казахскую самость язык, менталитет и культуру? Скорее всего, молодежь пребывает в растерянности по этому поводу. А равняться все-таки надо на тех, кто, даже будучи «по-современному» прагматиком, отстаивает идеалистические идеалы, на того, кто зовет вперед, а не. Что касается лично меня, то я всю жизнь старалась равняться на своих родителей, хотя в полной мере это не удавалось. Что касается «стариков»… Кто нынешние старики? Советское послевоенное поколение, проходившее свои университеты еще при Сталине или уже при Хрущеве. Оно тоже разнородно и тоже растеряно. Среди них есть поклонники Сталина, обычные советские пофигисты, номенклатурщики, шестидесятники, диссиденты. Для старшего поколения настоящее молодых — это будущее, оказавшееся совсем не таким, каким они себе его рисовали шестьдесят лет. Но разве это будущее не было заложено в прошлом? Разве они могли его изменить? Вы не считаете, что вопросы национальной идентификации, что в Казахстане, что в России, все чаще становятся предметом спекуляций? Но так было всегда, просто иногда в 1920-х годах, в 1980 — 1990-х годах это проявляется с особой силой, так сказать, актуализируется. Но Казахстан, как и Россия, сложились как мультикультурные государства, и с этим надо жить. Все граждане страны, независимо от того, к какой этнокультурной или социокультурной группе они принадлежат, должны пользоваться равными правами во всем, без каких-либо привилегий или ущемлений. Это закон демократического государства и показатель «степени эмансипации общества», как говорил Маркс правда, по другому поводу. Вы упомянули казахских поэтов, с которыми разговаривали в Москве. Можете сказать, кто это был? Я разговаривала с ними в Петербурге в сентябре прошлого года. Во главе съемочной группы, приезжавшей к нам снимать места, связанные в Питере с Мустафой Чокаевым, был поэт Касымхан Бегманов. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил сайта. Книголюб © 2016 Хостинг .

Карта сайта

26 27 28 29 30 31 32 33 34

См. также